Жалобы в этот день были самые рутинные, и он слушал вполуха. Надо было утвердить несколько порок, и он утвердил порки. Это ввели недавно, в Москве сомневались, как он сможет,— он смог, не возразил, хотя недоброжелатели ожидали демарша. Он был не так глуп, чтобы подставляться по мелочам. Лучше он два раза в месяц выпорет явных тунеядцев и алкоголиков, нежели его сместят из-за идиотского конфликта и новый губернатор будет сечь уже всех поголовно. Он знал, такое бывало. Секомые орали вовсю, но это входило в ритуал. Губернатор знал, что Никита или его подручный Артем наказывают скорее символически. У Рякиных и Стрешиных тянулась бесконечная тяжба за дом. Перед губернатором на специально отведенном серебряном подносе выросла гора обтерханных справок. Губернатор давно отчаялся разобраться в этой коллизии, иррациональной, извилистой, как все хитрости темных людей. Младший Рякин женился на Стрешиной, отписал ей полдома и пропал без вести, но у Стрешиной осталось трое детей, которым требовалось все больше места,— обратно же и Рякиным требовалось больше, нежели полдома, а распоряжение свое младший Рякин сделал в помрачении ума, в котором находился все последнее время и от которого, собственно, пропал без вести. Человек в нормальном уме (Рякины говорили: в уму) нешто без вести пропадет? «Вот квитанция от его пальта, он сдал пальту в ломбард, нешто в здравом уме под осень стал бы сдавать пальту?» И Стрешина, конечно, от него гуляла, дети не его, вот справка, у детей искривление носовой перегородки, у двух из трех, а у него нешто было когда искривление перегородки? Вся деревня любовалась, какой справный. И с этими справными справками они ездили в город из деревни через день, когда он принимал, и занимали очередь, и он выслушивал их сагу с самого начала, хотя иногда умудрялся запомнить, на чем прервал их в прошлый раз, и просил: вот с этого места, пожалуйста. С отравы, с зеленых соплей… с пятого такта…
— А и то поди пойми, от кого она прижила,— говорил представитель Рякиных, бабообразный, приземистый, беспрестанно прижимавший к груди пухлые ручки.— Пригуляла, не погнушалась. Никого не пропускала. А ён знал, ён все как есть знал.
— Тю! Ты что?!— визгливо негодовал представитель Стрешиных, такой же маленький, круглый, но с раскосыми бурятскими глазами, и пухлые ручонки он не прижимал груди, а хлопал себя ими по ляжкам.— Никогда она ни с кем не гуляла, она думать не думала про тако! Про тако как можно думать?! Полдома отписать, кому! Яму все говорили: кому ты отписывать? А он говорил: то не ваши полдома, то мои.
— А что с того, что полдома? Кому толку, что полдома? У меня около Талдома тож было полдома, так там и солома едома…
— А что солома, так против лома нет приема.
— Около-то кокола, да Вукола-то сокола…
— А что у Вукола-то буркала, да кыркала-то экала…
В какой-то момент губернатор перестал понимать, что за действо перед ним разыгрывается. Тяжба Стрешиных и Рякиных постепенно перешла в песню и танец, коронный номер фольклорного коллектива: один бил себя по груди, второй по ляжкам, один подпрыгивал, второй приседал, и оба по-бабьи взвизгивали, тошно кружась. Наконец Рякин вынул платочек, а Стрешин стремительно переобулся в шитые сапожки, и они пошли друг на друга, выкрикивая странные слова. «Тьфу!» — «Тьфу!» — крикнули они друг на друга и вновь пошли кругами, и каждый кланялся губернатору и немного подшаркивал перед ним ножкою. Наконец, утомясь ходьбой, прыжками и взвизгами, оба одновременно низко поклонились и, отдуваясь, замерли.
— Народный танец «Тяжба»!— прохладным голосом ведущей консерваторского концерта объявила личная секретарша губернатора, появившись из-за портьеры.— Сказанного достаточно!
— Не понял,— осторожно улыбаясь, сказал губернатор. Он долго откладывал рассмотрение тяжбы, опасаясь, что придется принимать непопулярное решение, но настоящего туземного имущественного спора не видывал еще никогда. Он и не знал, что это заканчивается так забавно.— Спасибо, конечно, за танец, но чего вам нужно все-таки?
— Мне нужно? Тю!— воскликнул Стрешин (или Рякин) и ткнул Рякина (или Стрешина, в общем, того, который остался) в круглое плечо.— Это ему нужно!
— Да не мне, ему!
— Тю! Ничего не нужно.
— А что нужно? Ничего не нужно. Все есть.
— Вот ей-богу, все есть!
— Как есть ей-богу, все есть!
— Народный танец «Божба»!— прохладно и звучно объявила секретарша.
— Довольно,— властно сказал губернатор.— Я вас жалую и милую. Ты возьми этого,— он указал Рякину на Стрешина,— а ты этого,— и показал Стрешину на Рякина.— И оба пошли отсюда, живо.
— Спасибо, губернатор,— сказал один и поклонился.
— Аи, пасибо, бубернатор.
— Пасиб, гублинатор.
— Паси, блинатор…
И, кланяясь, повизгивая, похлопывая себя по груди и ляжкам, просители удалились.
— Народный танец «Дружба»!— вслед им объявила секретарша.
— Что это было?— спросил губернатор.
— Это у них, Алексей Петрович, главное развлечение. Тяжба, народный ритуал. Иногда годами длится. Как добьются приема, так празднуют.
(c) Дмитрий Быков / "ЖД"
Настроение: 
annoyed
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
accomplished
worried
tired
--> Ремастеринг --> 
